Entry tags:

миниатюры, сказки

Грустный осенний день (средняя часть триптиха)
Змей Горыныч пристально и печально рассматривал себя в зеркалах трельяжа. Кожа сморщилась и стала по цвету похожа на болотную тину, брюхо обвисло, под глазами мешки, крылья в рваных пятнах. И в глазах какие-то точки мелькают. Он смочил виски "Тройным" одеколоном, но легче не стало.

– Кажется, конец мне пришёл, - горько скривив пасть, констатировала средняя голова. Правая уныло кивнула, левая закрыла глаза.
– Вот так помираешь в одиночестве, – продолжала жаловаться средняя голова, – и даже последних трёх стаканов воды никто не подаст.

Правая и левая головы всхлипнули. Горыныч с трудом дотащился до стола, где на блюде лежала бычья туша, разорвал её на три части и стал вяло жевать.

– Вот, уже и аппетита никакого, – сказала правая голова.
– А то ли прежде было! – вздохнула левая.

Горыныч посмотрел на стены, где висели натюрморты, изображающие его самые любимые охотничьи трофеи: "Три богатыря", "Три медведя", Охотники на привале"... Нет, сегодня его и это не вдохновляло.



– Может, в картишки перебросимся, в "три листика"? – неуверенно предложила правая голова.
– Нет! – возмутилась средняя. – Смерть на пороге, а ты – в картишки! Тут надо жизнь свою осознать, осмыслить...
– Да, признаться, неправильно я жил, – сказала левая. – Я только охотился, ел, пил, грабил в своё удовольствие. А сколько добра бы мог сделать!
– Добра-то много, вон сундуки полные, класть некуда! – возразила правая.
– Да не о том добре речь! – набросились на неё две другие. – Я мог бы помогать...
– Кому помогать?
– Ну, птицам, например. Молодые птенцы часто отстают от стаи и гибнут. Я мог бы их подхватывать на свои сильные крылья и спасать.
– И в карты можно было бы играть не на съедение, а на... яблоки, скажем. Тогда бы лешие и кикиморы не перевелись в лесу.
– А ещё, вместо того, чтобы жечь деревни, я мог бы согревать огнём замерзающих зимой путников. И тогда сегодня, в свой последний день, я не был бы один-одинёшенек! Меня бы окружали верные друзья, благодарили, говорили бы добрые слова...
– Если б можно было начать жизнь сначала, я бы жил совсем иначе!

Совсем Змей Горыныч расстроился, захлюпал носами.

– Ну что, споём, что ли? – предложила средняя голова. И Горыныч, пригорюнившись, затянул на три голоса старинный драконий романс.

Всех забуду, всё покину,
Сахар спрячу от коня.
Завелась тоска-кручина,
Извела вконец меня.

Пролечу я по-над лесом,
Над деревней пролечу,
Погляжу без интереса,
Есть я вовсе не хочу.

Там гулянки, карусели,
Ах, добыча так легка,
Я ж дымлюся еле-еле,
А дорога далека.

Что-то будет, утро встанет,
Где меня найдёт оно?
Чья рука меня поранит?
Чей бокал прольёт вино?

К концу песни Горыныч совсем ослабел и лёг на пол пещеры. Его била дрожь, из глаз текли слёзы в шесть ручьёв. Потом его свело судорогой. Он дёрнулся, чешуйчатая кожа на его спине лопнула, разошлась, как на молнии, и упала на пол. Горыныч остался лежать совершенно неподвижно.

Потом открыл по очереди все шесть глаз. Поднялся. Подошёл к трельяжу. Слабости как не бывало. Из зеркал на него глядел полный сил Змей Горыныч, в великолепном ярко-зелёном наряде, по которому извивались золотые и красные узоры.

– Р-р-р-р-ы-ы-ы! – радостно заорал он в три глотки и выпустил из всех пастей мощные огненные струи.

– Жрать-то как хочется! – крикнула средняя голова.
– Точно! В деревнях сегодня праздник – славная будет охота! – подхватила левая.
– Слушайте, а что это мы давеча тут болтали о добрых делах, о другой жизни?.. – спросила правая.
– Оставь ты! – воскликнула средняя. – Обычная депрессия в момент смены чешуи. Всё прошло, забудь!

Змей Горыныч расправил перепончатые крылья и сверкающей зелёной ракетой взмыл в вечернее небо.

Змей Горыныч и Колобок - левая часть триптиха
Горе от ума - правая часть триптиха