tarnegolet (Татьяна Разумовская) (tarnegolet) wrote,
tarnegolet (Татьяна Разумовская)
tarnegolet

Categories:

писатель Михаил Шишкин в Иерусалиме

Вчера была с ним встреча в иерусалимской Русской библиотеке.


Михаил Шишкин

Шишкин получил за последние годы три главных литературных премии России, его книги переведены на 12 языков, по ним ставят спектакли в российских театрах. Я шла на встречу, прочитав только один его роман «Венерин волос». Это очень непростая проза, и по материалу, и по сложно плетеному построению, и по языку, не дающему читателю расслабиться. Густота, не продохнешь.

Второй день под впечатлением. Михаил Шишкин – высокий, широкоплечий, седина сочетается с серыми глазами. Интроверт. Трудно себя чувствует на публике. От напряжения начал встречу с чтения двух отрывков из своего нового романа «Письмовник». Читает монотонно, невыразительно.

Но когда говорит о писательском ремесле, о писательской судьбе, о сегодняшнем состоянии литературы – загорается, это замечательно интересно, перекликается с собственными вопросами и думами на эту тему. Наверно, многое из того, о чем он говорил, вошло в какие-то его интервью – ведь все задают похожие вопросы. Но я напишу о том, что мне было важно услышать, что запомнила.

По Шишкину, есть два типа писателя: один – хозяин своего текста, другой – его слуга. Хозяин звонит в колокольчик, и «роман» тут же прибегает: «Чего изволите?». Писатель пишет, стирает, решает, придумывает, сам за всё отвечает.

Шишкин относит себя ко второму типу. Роман призывает писателя, тот прибегает с «чего изволите?», сидит себе и легко, радостно пишет, поскольку всё за него знают и решают. И это – счастье!

Но потом проходит день, месяц, год, два… А колокольчик не звонит, хозяин не вызывает. И, может быть, не позовёт больше никогда. И это ужас, смерть и тоска. И острое желание утопиться в Женевском озере, невдалеке от которого Шишкин проживает последние лет десять. И все попытки начать писать самому, без зова - страшны, потому что фраза не строится, мысль мертва… Как будто и не писал ничего в жизни.
И эти состояния: высшего счастья – полного ужаса, повторялись уже несколько раз, между романами проходит 3-4 года, годы страха и отчаяния, а вдруг больше не позвонит?

И еще, о русском языке для писателя, живущего вне России. Тот живой русский язык – уже не твой, он меняется стремительно, ежедневно, ты не владеешь им, не чувствуешь его. А тот, что ты вывез – не годится для того, чтобы писать о самом главном. И вообще, вопреки Тургеневу, Шишкин говорит, что русский язык беден по сравнению с другими - меньше времен, оттенков, гибкости.

И когда тебе приходит время писать, ты оказываешься вообще без языка. Чтобы выразить то, что тебе необходимо сказать, ты должен из обломков языка, ошметков того, что имеешь, выстроить что-то совершенно новое, единственно возможное для данного романа.

И еще, о книгах. В советское время, когда все было вокруг направлено на то, чтобы растоптать тебя, маленького человека, достоинство тебе возвращали книги. Возвращаешься домой – униженный, раздавленный, берешь книгу – и воспаряешь. И сегодня то же самое. Только тогда была идеология, а теперь, нищета, уголовщина и гламур. И опять же, пока есть потребность в книге, душа спасается и распрямляется.

О смерти. В школе Шишкина постоянно преследовал сильный грубый парень, подходил на переменке и бил по ушам. Михаил начитался книжек, вспомнил, как вели себя герои, и решил спасаться так же: огорошить грубого болвана каверзными вопросами, на которые тот не найдется, что ответить, растеряется – и уйдет раздавленный. Заготовил вопросы, открыл рот, чтобы их выкрикнуть парню в лицо. Но тот и слушать не стал: подскочил и дал по ушам.
Так вот и смерть, сказал Шишкин. Не будет слушать каверзные вопросы, а подойдет и даст по ушам. Но вопросы всё равно надо пытаться задавать.

О свободе слова и современных писателях. В 90-е годы, когда стало можно всё, многие талантливые литераторы решили: напишу сейчас что-нибудь для быстрой известности и больших денег. А потом, без материальных забот, спокойно сяду и напишу шедевр, только для себя и для Искусства.
Но не получается. Если пишешь для денег и популярности, от тебя что-то отнимается, а потом уже ничего не выйдет.

Вот примерно так. Шишкин очень серьезен, никакого чувства юмора. Для меня это странно и непривычно – юмор, мне всегда казалось, необходимая составляющая и человека и дарования. Но нет вот, не всегда.

Начала читать «Письмовник». Это – настоящая проза.
Tags: израильские зарисовки, о языке, размышлизмы
Subscribe

  • Страдания лингвиста

    Тут сомненье меня разобрало В обсужденье семантики тонком: Почему называют ЗАБРАЛОМ Раздвижную на шлеме ЗАСЛОНКУ? А печную ЗАДВИЖКУ жеманно Обозвали…

  • О судьбе

    Гордый чайник среди чашек Раздувается, сияет, Паром, как плюмажем, машет, Поклонения алкая. Так петух, крикливый, вздорный, Гребешком трясет спесиво…

  • Свои стихи и переводы

    Стихотворных переводов у меня немного: полтора десятка с английского, столько же с иврита, сколько-то с польского (не очень удачных, первый опыт).…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 68 comments

  • Страдания лингвиста

    Тут сомненье меня разобрало В обсужденье семантики тонком: Почему называют ЗАБРАЛОМ Раздвижную на шлеме ЗАСЛОНКУ? А печную ЗАДВИЖКУ жеманно Обозвали…

  • О судьбе

    Гордый чайник среди чашек Раздувается, сияет, Паром, как плюмажем, машет, Поклонения алкая. Так петух, крикливый, вздорный, Гребешком трясет спесиво…

  • Свои стихи и переводы

    Стихотворных переводов у меня немного: полтора десятка с английского, столько же с иврита, сколько-то с польского (не очень удачных, первый опыт).…