tarnegolet (Татьяна Разумовская) (tarnegolet) wrote,
tarnegolet (Татьяна Разумовская)
tarnegolet

Папины больницы

В больницах папе пришлось поваляться много, это отдельная тема его жизни... и творчества. Потому что, не умея ничего не делать, он, как только появлялись силы, хватался за карандаш. Так появилось множество портретов, часть из которых я сегодня покажу. Одни с именами, другие остались безымянными.

А.А.Рессер


Алексей Михайлович


Яков Соломонович Шульман


Витька-шнурок


Анатолий Федорович Давыдов


Слава Иванов


Сергей Дмитриевич


Владимир Сергеевич Тихонов











Но были и другие больницы, глазные. Следствием туберкулеза глаз, перенесенного в блокаду, стала отслойка сетчатки. Один глаз спасти не удалось, несмотря на несколько мучительных операций. Когда началась отслойка сетчатки на втором глазу, на наше великое счастье, медицина освоила лазер. И второй глаз, многажды проштопанный лазером, сохранился, хотя мы всегда жили под дамокловым мечом опасности новой отслойки.

В послеоперационных палатах глазных отделений все лежат подолгу в черных повязках. Единственное развлечение - разговоры, люди рассказывают о себе. И папа, после каждого выхода из больницы, когда проходили долгие недели адаптации и ему наконец разрешали читать и писать, записывал истории, которые слышал, лежа в палате. Вот один из моих любимых рассказов.

Лев Разумовский

ШАХТЕР

Никифор Григорьевич Мисюра
Ленинградская глазная больница, 1962 г.


Я прахвэссору так и сказал: “Я вам не Белка и не Стрелка. Какого хрена мне в глаз двадцати человекам лезть? Я вам посмотреть дал? Дал. Варваре Алексеевне дал? Дал. Еще одному хлыщу в очках дал? Дал. Вы что-нибудь увидели? Нет. Так что же эти курсантики увидят?”

Я дело понимаю так: я вам уголек для Ленинграда даю? Даю. Чтобы вам и вашим детям тепло было. А вы мне глаз дайте. Чтоб видел. А учиться на мне вашим придуркам не дам. Все.

С тех пор прахвэссор ко мне не подходит. Как нет меня в палате. Да и хрен с им, грубый он человек.

Что это здесь за порядки? Человеку водочки выпить нельзя! Кому, может, и нельзя, а мне одна польза. Я ее просто так не пью, не привык, и мне от нее хорошо.

Я дома встаю в пять часов. Ничего не ем. Жбан квасу выпью, и все. Квас у нас свой, бабка варит. Хлебный. Я большой любитель квасу. На шахту пошел - с собой колбасу беру. краковскую. Сколько? Вот интересно - вопрос ленинградский - сколько колбасы. Двести грамм или сто пятьдесят? Мы не так живем. У меня подвал. В подвале висят три окорока. Колбас краковских (краковскую я любитель) штук двадцать. Бочка огурцов, бочка капусты. Сало. Грибов соленых бочка. Ну там мука, крупа - не интересуюсь, черта лысого там у бабки нет.

Ну вот. С шести смена начинается. Я уголек рублю и одновременно колбасу эту и сжую до обеда. В обед в одиннадцать часов нас поднимают на гора. Идем в буфет, там берем борщ, второе - шницель или рамштекс какой, и по сто пятьдесят на каждого. Это закон. Больше я не даю. И ребят приучил. Я бригадир - мне отвечать. Потом обратно - вкалывать. В два часа кончай базар. На гора, душ и домой.

Дома бабка ждет с обедом. Она у меня вологодская. Кацапка! Я ей: “Вань-тя, глянь-тя! Сгони воробья-то с руля-то! Баржа потонеть!” Вот начнет разоряться! Хохлы да хохлы! А я ей: “А что ж ты за хохла замуж пошла?”

На обед, значит, суп с мозговой костью. Любитель я их. Потом картошечки она мелко нарежет и в сале пережарит - красота! К обеду поллитра законно. Ну, грибков соленых миску съешь, другую. Все. Часок всхрапнешь - и порядок. Жбанчик квасу после сна - хорошо!

У меня в бригаде помощник Федька. Он язвой мучился год. Я однажды говорю ему: “Все! Я тебя, Федька, от язвы вылечу. Будешь у меня жить и есть то, что я ем. Понял?” Он туда-сюда, как же так же? Я говорю: “Все! Я сказал - ты понял”.

Два месяца у меня жил. И что ты думаешь? У парня сейчас язвы нет. Вот только пить здорово выучился. Пьет, подлец, больше меня.

А вообще у нас бригада - такие хлопцы - один за всех, все за одного. В меня, как в Бога, веруют. Что я сказал - закон. А как же? От меня и заработок его зависит, и жизнь. Верно. У нас же шахта сверхкатегорийная. Кругом газ - метан. Чего недосмотри - взорвет все к ядреной матери. А народ молодой, в бригаде я один седой. Им все хаханьки.

Спички один пронес. Я бригаду поднял, поставил и говорю: “Смотри, как на шахте технике безопасности учат”. И два раза ему приложил. Собственноручно. Три дня он, бедолага, по больничному лежал. Врачиха спрашивает: “Что с вами?” Он говорит: “Породой зашибло. Технику безопасности не соблюдал”… А сейчас ничего - вкалывает. Друзья мы с ним.

Раньше заработки лучше были. Теперь Хрущ прижал. Не то дело. Ужесточение расценок, мать их в гроб.

Вот один раз прихожу я в бухгалтерию наряды закрывать. Что такое? Всей бригаде с гулькин хрен выписали. Мне - комбайнеру, бригадиру - и то пять двести пятьдесят! А я до этого семь, семь с половиной огребал. Я говорю: “Это почему же?” А бухгалтер, сука: “Ужесточение расценок по всему Союзу плюс недовыполнение шахтой плана, то да се…”

Я говорю: “Это кто план недовыполнил? Я? У меня весь месяц 120 - 150 процентов!”

“Не можем, - говорит, - больше платить”.

“Ах не можешь, сука, мать твою перемать! Все. Завтра бригада на работу не выйдет”.

Пошел, ребятам сказал. Вот на другой день мы ровно в шесть у ствола собрались, вниз не спускаемся. Шум пошел.

Меня вызывают к начальнику шахты. “Ты что, Мисюра, бузу поднимаешь? Не понимаешь момента?”

Я говорю: “Николай Федорович! Ты посуди сам - ведь ты сам шахтером был. Сидишь ты сейчас в кабинете, бумаги подписываешь, портьерой накрылся и двенадцать тысяч в карман кладешь. А неужели я под землей за паршивые пять гробиться должен? Да что здесь - шахта или колхоз?”

Он говорит: “А сколько тебе выписали?”

“А вот это уже разговор, - говорю. - Сейчас нарядики принесем, и вы их пересмотрите”. И к окошку, Федьке свистнул. Он уже по лестнице дует - наряды несет.

Начальник говорит: “Я ничего пересматривать не буду”.

В это время Федька в дверь так вежливенько постучал, морду просовывает и говорит: “Можно войти?” А в руке пачка нарядов.

Начальник вскочил с кресла да как заорет: “Мисюра, тебя с комбайна снимаю! С бригадиров снимаю! Кузнецов! - это Федьке - Принимай комбайн и живо на работу!” А Федька: “Не имею права, Николай Федорович! Нет у меня водительских прав. Загублю комбайн, вам ничего не будет, а мне сидеть”.

А меня смех разбирает. Как это Федька сказал: “Можно войти?” И откуда, сукин сын, набрался? Ведь такой матюжник - первый на шахте. Его за это даже “диктором” прозвали. А тут - “Можно войти?” Артист!

Ну, в общем, ушли мы ни с чем. До обеда проволынили, перекурили у ствола, анекдоты покидали.

Меня припугнуть хотел! “Снимаю с бригады!” Да закатись она в рот, твоя бригада и шахта! Меня любая шахта Воркуты с руками оторвет. Народу не хватает, а тут комбайнер со стажем. Десять лет с комбайна не слезаю. Валяй - увольняй. Кто тебе план давать будет? Да разговоры это одни. Вообще этот мужик, Николай Федорович, - мужик правильный. Сам шахтер был. Он в конце квартала меня вызывал: “Мисюра, поработай дополнительно, будь друг! А я - пожалуйста, почему не уважить! У него, видишь, шахта идет на перевыполнение плана, а там какой-то процент не дотягивает. А если процент дотянет, ему прогрессивка, премия. Он свое дело туго знает. Мы повкалываем два дня сверхурочно, а нам в буфете - открытый счет! Как министрам! Ешь, пей - хоть лопни! В прошлый раз хлопцы на две тысячи набузовались, еле ноги домой уволокли. Шахта богатая - ей эти две тысячи, как гулькин хрен!

Да. Меня к парторгу шахты. Он пошел мне крючки забрасывать: “Ты, - говорит, - коммунист! Как же ты такое допускаешь?”

“Ах, - говорю, - я коммунист? Так ты же сам, сука, коммунист. Ты здесь наверху сидишь и шесть тысяч получаешь за то, чтобы меня подгонять. Хочешь - давай переменимся - валяй в шахту за мои пять, а я сверху буду тебе политбеседу читать за шесть… Я, - говорю, - мать твою в гроб, в душу, в Спаса, не за то в Сталинграде кровь проливал, два ордена имею, чтобы меня каждая блоха кусала! Как сказал, так и будет! Заплатите по старой - пойдем вкалывать. Нет - не будет угля. Все!”

Федька бежит до меня: “Никифор Григорьевич! Начальник сказал - выходи на работу, разберемся!”

Вот это уже другой разговор!

Мы сразу вниз. Я говорю ребятам: “Ну, вкалывай, как боги!”

И за полсмены мы девяносто восемь процентов выдали! Во, что значит бригада! А за всю смену - сто пятьдесят!

В бухгалтерию прихожу - другая картина. Мне шесть двести и бригаде всей повысили. Жидковато, правда, но что тут поделаешь!

Фотографии работ и рассказ взяты с сайта Л.Разумовского
Tags: моя семейства, папа
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments