Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

мир удивителен

РОМАН"ЗУЛЕЙХА ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА", ГУЗЕЛЬ ЯХИНОЙ

Конечно, это неправильно: сначала посмотреть фильм, потом читать книгу. Но так уж получилось. Устыженная друзьями, книгу прочла. И сериал, вполглаза просмотренный, не помешал, их связывает разве что гениальная игра Чулпан Хаматовой.

Спасибо, друзья, я давно не получала удовольствия от сегодняшней литературы, даже награжденный всякими премиями. А этот роман – талантливая проза, особая образность, свой язык, свой взгляд на мир.
При этом, роман очень неровный. Попробую рассказать о впечатлениях.

Первая часть – татарская деревня, жизнь в семье через видение и ощущения Зулейхи – самая мощная. Выписала масляными красками, где-то выпуклые пастозные мазки, где-то тончайшие лессировки. Ты физически ощущаешь весь этот мир, с его разнообразными предметами, их весом, тактильным к ним прикосновением, запахами, движением с ними и между ними.
Он зрим, красив и очень страшен: Зулейха, не знавшая ничего другого, гордится своим «хорошим мужем», при этом она в доме наподобие рабочей скотины, рабыни. С ней не говорят, ей отдают короткие приказания, унижают, бьют, а любовь мужа – изнасилование.

Дальше язык романа меняется. Та плотная живая реальность, что была вначале, заменяется условно-схематичным ее описанием с точечными вставками живых деталей, взятых очевидно из рассказов тех, кто это пережил. Но их не хватает, чтобы наполнить прозу плотью. Ритм монотонен, энергетика часто падает, буксует. То же и с персонажами: то какое-то лицо проступает выпукло, ярко (точная реплика, реакция), то снова уплощается, становится схемой.

И всё поселение Семрук на Ангаре мало реально. Как будто начато полотно, что-то набросано – проглядывают будущие домики, наброски людей, но ничего не дописано, огромные куски чистого холста.

Но всё можно простить за дивные страницы, где Юсуф, мальчик, ничего не знающий, кроме Семрука, познает свой огромный мир: поселок, тайга, Ангара. А потом учится видеть живопись, и пространство его духа и фантазии расширяется и крепнет.

Так же прекрасна история с живописцем Иконниковым, воссоздающим в бараке кистью мир Парижа и Ленинграда, по памяти, а еще пишет свою Сикстинскую капеллу на потолке, выданную тупому гэбисту за наглядную агитацию.

И, конечно, это не роман о «раскулачивании» и о людях, брошенных в нечеловеческие условия. Это, скорее, притча, достигающая в отдельных местах высокой поэтичности. И концовка ее – печальная и притчевая, но с крохотной надеждой на свет впереди для Юсуфа.
мир удивителен

Осенний вальс

ты просто лист в развесистой кроне,
неординарный и, всё же, как все –
пробился из почки, хотел быть понят,
тонул в слезах, в огорченьях, в росе

тянулся к солнцу, скрывался в тени,
пил кислород, рифмовал облака,
взмывал в пестроте чудесных видений,
куда-то стремился, чего-то алкал

и вот ты стал золотым и красным,
шедевром в звонкой своей красе,
взлетел и кружишься в светлом вальсе,
совсем особый, совсем, как все
мир удивителен

"Град обреченный"

Я не оригинальна – люблю Стругацких, с юности и посейчас. Но вот «Град обреченный», скачанный в читалку, мучаю уже вторую неделю. Мне скучно, неинтересно.

Спросила себя, почему? И решила, подумав – потому что в этой книге голая идея, не ставшая литературой, искусством. Хорошая, умная идея: насильственный эксперимент над самыми разными людьми, даже если он задуман из самых лучших побуждений, приводит к жестокости, злу, к власти неизбежно приходят самые гадостные. И все будут несчастны, даже если чудом останутся живы.

И это всё. Я изложила эту прекрасную мысль в двух предложениях. И больше в книге ничего нет, несмотря на обилие героев, диалогов, сюжетных ходов. Ничего не остается для сомнений, размышлений, всё ясно. Поэтому это не Искусство. Искусство – всегда многослойно, даже если, на первый взгляд, просто. За простым текстом, ясной картиной, внятной музыкой – остается еще что-то, нечто. Что-то, что не укладывается в простое описание, пересказ. Что-то, что каждому из нас – читателей, зрителей, слушателей – говорит свое. Искусство – это всегда диалог тебя и стихотворения, книги, спектакля. Если не о чем говорить, думать, спорить, если истина очевидна, то ты – оказываешься ни при чем. Ты не нужен абсолютному утверждению, ты выслушал молча, внутренне согласился и пошел дальше.

Поэтому прелестен и любим «Понедельник начинается в субботу», но скучна «Сказка о тройке», где всё однозначно, всё в лоб. Поэтому люблю «Жук в муравейнике», оставляющий место для разного понимания, размышления, и равнодушна к продолжению – «Волны гасят ветер», там тоже голая идея, которую можно изложить в двух-трех фразах.

Поэтому так невыносимо скучно читать позднего Толстого, признаюсь, что «Воскресение» я не одолела с трех попыток. Из его вещей ушла живая пульсирующая многогранность, включающая читателя в создание придуманного им мира, в соавторы - как бывает при близком контакте с Искусством.

Там не о чем задумываться, спорить. Можно только кивать, соглашаться: да, общество уродливо. Да, барину совращать девиц из низших слоев общества аморально. Всё очень правильно, но хватило бы статьи на тему. Жесткой статьи, с приведением реальных примеров о загубленных жизнях. А Искусство тут ни при чем, как бы прекрасен ни был сам Толстой, мучительно страдающий от несовершенства мира.
на выставке

Сирень

Середина 90-х. Заработки художников в России почти сошли на нет, и папу это очень угнетает. Тут моя израильская подруга говорит мне, что ее знакомые хотели бы купить натюрморт с сиренью. Я звоню папе в Питер, он с оказией передает мне в Иерусалим акварель для продажи.

Я на нее смотрю, и у меня сжимается сердце. У папы есть формула: «из десяти работ девять дарить стыдно, а одну – жалко». Это высочайший уровень требовательности к себе. Так вот, этот натюрморт – из тех, которые безумно жалко отдавать. Увидят ли будущие владельцы, какой живой, дышащий букет сирени? Как дивно отражается окно в стекле банки? Как все напоено светом, воздухом, белыми ночами, с их чуть фиолетовым отсветом, вносящим в нежную радость весны капельку печали? Робко заикаюсь об этом папе по телефону, но он и слышать не хочет и командует: продавать!

Звоню подруге, она своим знакомым, и покупатели приходят. Семья: папа, мама, девочка лет одиннадцати. Все замечательно, редкостно красивы. Хорошо, стильно одеты, явно успешны в новой израильской жизни. Ставлю перед ними натюрморт.

Пауза. Наконец, жена говорит растерянно:

- Сирень в банке за 20 копеек?!! Мы ждали, что будет какая-нибудь красивая дорогая ваза! Как мы такое можем повесить в нашем новом салоне?

Collapse )
мир удивителен

Еще несколько слов об отце

В начале 60-х годов у моего отца, Льва Разумовского, случилась отслойка сетчатки на левом глазу. Врачи сказали, что, вероятнее всего, это следствие туберкулеза глаз, перенесенного во время блокады.

Несколько мучительных операций, одна из них в Одессе, не помогли, глаз погиб.

Прошло несколько лет, и началась отслойка на правом глазу. На наше великое счастье, к этому времени был уже изобретен и введен в практику медицинский лазер - гнилую сетчатку глаза "проштопали" , причем не один раз. И сохранили папе зрение до конца жизни.

Но опасность разрыва сетчатки оставалась. И окулисты строго запретили папе заниматься монументальной скульптурой, которая требует огромного физического напряжения.

А что делать скульптору-монументалисту? Чем зарабатывать на жизнь? И папа освоил еще одну профессию - художественные медали. Иная техника, иные пластические решения, иные законы построения.

Покажу одну его медаль. Анна Ахматова. На реверсе - статуя "Ночь" в Летнем саду. В 1941 году, до эвакуации из Ленинграда, Ахматова участвовала в спасении статуй от бомбежек.

И написала об этой статуе стихотворение.

Nox: Статуя «Ночь» в Летнем саду

Ноченька!
В звёздном покрывале,
В траурных маках, с бессонной совой.
Доченька!
Как мы тебя укрывали
Свежей садовой землёй.
Пу́сты теперь Диони́совы чаши,
Заплаканы взоры любви…
Это проходят над городом нашим
Страшные сёстры твои.

<30 мая 1942, Ташкент>

Collapse )
профиль

«Я в весеннем лесу пил березовый сок…»

В моем детстве и юности в ленинградских магазинах «овощи-фрукты» всё свежее, летнее, заканчивалось к ноябрю. Оставалась картошка, которая подавалась по ленте транспортера и сыпалась в бумажные мешки и авоськи вместе с комьями земли, вялая морковка, да полугнилые лук и свекла, с перебоями.

Темные и долгие зимы, часто без единого солнечного дня, и отсутствие витаминов давали себя знать – к весне ленинградцы шатались от авитаминоза, лица были бледно-зелеными, у взрослых давление падало ниже поребрика.

На рынках была зелень и свежие огурцы-помидоры, привезенные из южных республик, но мало кто мог себе позволить эту роскошь.

Collapse )
профиль

"ИЗРАИЛЬСКИЕ ЗАРИСОВКИ"

Постепенно идея нашей общей с папой книжки обретает свое материальное воплощение, что меня радует и как-то по-детски удивляет. Неужели возможно вот так задумать книгу и видеть, как она рождается в реальности?

В книгу войдут мои записи об Израиле, скопившиеся за 30 лет жизни тут. Это очень субъективные записки, сделанные на бегу между сотней дел и хлопот.

Наблюдения, уличные сценки, разговоры. Впечатления от каких-то концертов. Рассказы о нескольких удивительных людях, с которыми мне посчастливилось пересечься. Реакция на события в стране. Несколько стишков, так или иначе связанных с израильскими реалиями. "Нерабочие мысли на работе". Всё очень личное, моё - никакой объективности!

Мой отец, Лев Разумовский, художник, приезжал в Израиль каждый год, подолгу жил у нас, любил эту страну. И постоянно, везде, делал наброски в блокноте: уличные сценки, зарисовки детей, играющих у нас дома, карандашные портреты. У него был цепкий взгляд настоящего художника - увидев на улице человека, он мог, придя домой, нарисовать его по памяти замечательно похожим.

И вот, я составила книжку из своих словесных зарисовок и папиных чудесных рисунков, превративших эту книгу в праздник для глаз.

А вот так выглядит обложка книги. Это пока только макет, печатать буду по его окончательном завершении, когда пойму, сколько нужно экземпляров.

Collapse )