Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

мир удивителен

Роман Полански, фильм «Офицер и шпион», 2019


Кадр из фильма: слева полковник Пикар (Жан Дюжарден), справа капитан Альфред Дрейфус (Луи Гаррель )

О деле Дрейфуса я узнала в восемь лет, когда прочла «Дорога уходит в даль», книгу, ставшую любимой на годы. Там впервые я столкнулась с понятием особого положения евреев.

Личное знакомство с этим предстоит позже, а читая о том, как «особо» принимали в специальную гимназию-институт группу еврейских девочек, создав для них специально сложнейшие вступительные экзамены, рассчитанные на жесткий отсев, я страдала вместе с ними и сама себе говорила, что ведь это было давно, до революции.

И да, дело Дрейфуса. О нем живым, образным языком рассказывает собравшейся вильнюсской прогрессивной интеллигенции учитель из революционеров, который присутствовал на втором суде над Дрейфусом в Равенне и был свидетелем тогдашних событий во Франции: шабаша черной сотни, продажного суда. Но также сил, мужественно противостоящих всей нечисти: полковник Пикар, Эмиль Золя, прогрессивная пресса. И страшно тогда радовало меня: всё-таки мы победили! И все всё поняли, и больше такого не может быть!

Роман Полански о еврейском вопросе знает не понаслышке. Когда в 1942 нацисты ликвидировали краковское гетто и гнали евреев в лагеря смерти, отец вытолкнул его, восьмилетнего, из колонны, и мальчишку до конца войны прятали знакомые поляки. И вот сейчас он сделал фильм о деле Дрейфуса. Главным героем фильма стал не ошельмованный, ложно обвиненный в шпионаже офицер Дрейфус, а полковник Пикар.
Лично полковник не любит евреев и тем не отличается от большинства своих сослуживцев. Но столкнувшись по службе с делом Дрейфуса, отбывающего тяжелейшее наказание на Чертовом острове (ему запрещено разговаривать с охраной, и на ночь его заковывают в ручные и ножные кандалы), Пикар быстро раскрывает, что шпионом германской разведки был не Дрейфус, а офицер Эстергази, и помогал ему полковник генштаба Анри. У него все доказательства на руках, но генералитет Франции не хочет скандала: он предпочитает покрыть шпиона – из своих, графа, аристократа, чем признать невинно осужденным чужака-еврея.

По Франции проходит волна еврейских погромов. Пикара сажают в тюрьму «за разглашение государственной тайны», адвоката Дрейфуса ранит перед судом нанятый киллер. Но прогрессивные газеты шумят, но Золя печатает свое знаменитое письмо «Я обвиняю!»
Из лучших моментов фильма – каждый, из тех, кого жесткими точными словами обвиняет Эмиль Золя, читает в газете абзац, обращенный лично к нему.

Я уже не восьмилетняя девочка, которая сопереживала рассказу Александры Бруштейн, но при просмотре этого фильма во мне поднималась всё та же бессильная горечь и боль за Альфреда Дрейфуса – честного человека, патриота Франции, талантливого офицера. Униженный, лишенный чести, содержащийся в невыносимых условиях долгих пять лет, он не покончил собой, о чем мечтали его обвинители. Он продолжал твердить о своей невиновности, чтобы очистить свое имя, ради своей чести и своей травимой семьи.

Фильм сильный, актеры и операторская работа великолепны. Меня несколько огорчили две вещи: периодически падающая энергетика фильма и – отсутствие катарсиса победы. О возвращении Дрейфусу всех его званий и наград, восстановлении его в армии рассказывается в завершающих титрах. А так бы хотелось это увидеть собственными глазами!

"В марте 1904 года кассационный суд постановил произвести дополнительное следствие, и 12 июля 1906 года новый процесс признал Дрейфуса полностью невиновным; все обвинения с него были сняты, и он был восстановлен в армии и награждён орденом Почётного легиона"

Но, конечно, режиссер лишил нас этого сказочного праздника победы добра над злом сознательно. Рано пока ликовать, то же зло бесчинствует в мире. Да и по отношению ко времени событий фильма Холокост еще впереди, и мы об этом помним.
на выставке

ТРИ КОРОТКИХ БАЛЕТА –

Иржи Килиана, Андониса Фониадакиса и Хофеша Шехтера, объединенных в единое действо под общим названием «Антитеза»

Прежде, чем попытаться рассказать о каждом из этих балетов, что само по себе дело неблагодарное – как словами передать то, что происходит в танце? – попытаюсь обозначить то общее, что я увидела в работах этих замечательно ярких современных мастеров.

Забыты все понятия классического балета – все эти па-де-де, плие, па-де-ша… Танцоры ползают по сцене, катаются по ней, сталкиваются в прыжках, скручиваются. Все движения, все возможности пластики используются для работы на образ.

Исчезли пачки, пуанты, костюмы. Минимум условной одежды, ничего не отвлекает от мощной работы тел.

Ушло понятие цельного балета, написанного великими композиторами. Артисты танцуют под стихи и прозу, под технический скрежет, под тишину, под разные музыкальные отрывки, под ритмический стук – под всё что угодно. Звуковой фон не сливается с танцем, но часто контрастирует, спорит с ним, усиливает напряжение дисгармонии.

Этот балет не рассказывает прекрасные сказки, он поднимает мучительные вопросы нашего времени.

Collapse )
на выставке

О нелюбви к опере

Сейчас признаюсь, как на духу: я не люблю оперу. Да, интеллигентные культурные люди без оперы жить не могут. Да, мой собственный сын – оперный дирижер… Но истина дороже. Сейчас попытаюсь объяснить эту свою ущербность.

Во-первых, у меня ограниченное восприятие, а большинство опер – безумно длинные. Я не о «Кольце Нибелунга» садиста Вагнера – этот гениальный кошмар тянется 15 часов, и надо быть маньяком оперы, чтобы не вынесли из зала твой изнасилованный звуками посиневший труп! Я об обыкновенных операх, типа «Мадам Баттерфляй», которая тянется больше трех часов. А «Хованщина» Мусоргского – 4 часа 40 минут! Нет, послушать несколько арий я могу, это красиво, впечатляюще. Но три-четыре часа музыки! Стремительно засыпаю, чтобы не умереть.

Во-вторых, сама специфика оперы требует безумных страстей, пафоса, сверх сильных чувств, романтических любовей и смертей – а у меня на весь этот перебор романтики – тяжелая идиосинкразия.

Collapse )
мир удивителен

ФИЛЬМ «ФРАНЦУЗ» АНДРЕЯ СМИРНОВА

Молодой француз с русскими корнями, член коммунистической партии Франции, приезжает в Москву в самом начале «хрущевской оттепели», чтобы заниматься славистикой в университете. Наивный идеалист, ничего не понимающий в мире, в котором очутился, вброшен в эту реальность, как котенок в воду, и смотрит на всё свежим, не отягощенным опытом и знаниями взглядом. Тип Кандида, придуманный Вольтером, с тех пор и застрял в Искусстве, как один из самых острых приемов, помогающий хирургически взрезать ткань времени и места.

Оттепель. ХХ съезд, реабилитация заключенных, международный фестиваль молодежи, мощный поток молодой лирической поэзии, бурная активность художников-леваков, полуразрешенный джаз. Молодость, верящая в то, что теперь-то наступило ее время – свободное и счастливое.

Но фильм Андрея Смирнова лишен малейшей идеализации этого периода российской истории. Черно-белый, снятый почти ручной камерой (великолепная работа оператора Юрия Шайгарданова), он приближает нас к происходящему, как приближают документальные ленты.

Весь этот мир только внешне благополучен: студенческие танцульки, балет, джаз, ресторан ВТО, любовь. Художник Оскар Рабин, «лианозовец», устраивает домашние показы картин – еще несколько лет до «бульдозерной выставки». Алик Гинзбург выпускает независимый альманах «Синтаксис» (в фильме он назван «Грамотей») со стихами Кушнера, Ахмадулиной, Бродского и пр. Но под этой тонкой кожицей оттепели – мрак: чудовищная нищета, злоба и уродство коммуналок, всеобщая тяга напиваться любым алкоголем до полного забвения. И везде стукачи, прослушки, глаз Большого Брата.

И везде человеческие развалины, чудом выжившие в лагерях. Кто-то при этом остался верным марксистом - персонаж Михаила Ефремова. Кто-то сохранил достоинство и точную память обо всем – потрясающая сцена, сыгранная Натальей Теняковой и Ниной Дробышевой. А кто-то в разговоре с юным Кандидом поднимается от мычания послеинсультного алкаша до мыслителя и философа – блестящая роль Александра Балуева. Каждый персонаж – личность, за каждым разговором – история человека и история страны.

Никуда прошлое не делось, и оно определяет и судьбу влюбленных, разлучая их навсегда, и будущее СССР – к концу фильма приходит известие о том, что арестован Алик Гинзбург ( июнь 1960), а все стихи для следующих номеров альманаха, громадное количество, вывезены гэбистами на грузовике. Фильм и посвящен памяти Александра Гинзбурга, одного из самых мужественных диссидентов, трижды сидевшего в лагерях.

До сих пор мало кто знает о хрущевских посадках, которые, конечно, уступали по масштабу предыдущему людоедскому периоду истории, но были – ведь карательная система никуда не девалась и продолжала работать. Мой дед повторно сел по доносу в день, когда я появилась на свет - 24 февраля 1957 года.

Очень «нефильмовый» фильм – больше разговоров, чем действия. Горький, безнадежный. И обрывается он многоточием. Но его стоит смотреть.
мир удивителен

«МАСТЕР И МАРГАРИТА», 1972

Открыла для себя не только первое полноценное воплощение романа на экране (в том же году Анджей Вайда выпустил «Пилат и другие», по библейской части романа), не только замечательного югославского режиссера Александра Петровича, но и экранизацию, которая мне бесконечно нравится, в отличие от прочих попыток.

Прежде всего, это не совсем экранизация, точнее, совсем не экранизация. Петрович объединил «Мастера и Маргариту» с «Театральным романом». Он разъял обе вещи, расколол на нужные ему куски и воспользовался ими для составления собственного витража, собственной мысли – и сделал это прекрасно.

Драматург Николай Максудов, Мастер, пишет пьесу о Понтии Пилате, и дальше начинается кафкианская история попыток эту пьесу поставить в театре. И не важно, что Москва не похожа на Москву, а, скорее, на какой-то гигантский провинциальный город. И что герои откровенно не похожи на героев романа. Мастер, Маргарита, Воланд – внешне совершенно другие, но это не мешает, а даже обостряет восприятие происходящего на экране, отрывая от своих привычных образов и погружая в мир, созданный Петровичем.

Вся команда Воланда, вместе с ним самим, действительно демоническая – отталкивающая и привлекательная одновременно. И Бегемот тут – не ряженый в пошлый костюм кота актер, а жуткий демон, спутник Князя Тьмы.

Collapse )
мир удивителен

Самоощущение

Есть женщины, ощущающие себя ослепительными красавицами. Это никак не связано с их реальной внешностью – они могут быть красивы, могут быть уродливы. Но держат себя, как красавицы, ходят, говорят, одеваются, как красавицы. «Я – самая обаятельная и привлекательная! Все мужчины без ума от меня!». И так их и воспринимают. Из самых известных примеров – Лиля Брик, Лариса Рейснер. Скорее, некрасивы, но мужчины сходили от них с ума.

Есть мужчины, которые считают себя неотразимыми донжуанами, покорителями любой дамы. Брюхастый, неумный и наглый пошляк свободно подъезжает к прекрасной женщине на улице и уверен, что он осчастливливает ее своим вниманием. Вот тут я не уверена, что это всегда срабатывает… Может, женщины менее внушаемы? Но отказ его не смущает, не заставляет усомниться в себе.

На любой работе есть сотрудники, непоколебимо уверенные в собственных талантах, в своих решениях любых вопросов, в том, что они – самые-самые подходящие товарищи для этой и любой высокой должности.

Это еще замечательно изобразил Евгений Шварц в «Голом короле». Глупый и бездарный король искренне считает себя великим и умным. И вот он притормозил перед комнатой ткачей, чью ткань не мог увидеть дурак или тот, кто не соответствует своему месту.

КОРОЛЬ: Да… Ткань-то особенная… Конечно, мне нечего беспокоиться. Во-первых, я умен. Во-вторых, ни на какое другое место, кроме королевского, я совершенно не годен. Мне и на королевском месте вечно чего-то не хватает, я всегда сержусь, а на любом другом я был бы просто страшен.

Collapse )
tarnegolet

Такой Норштейн

Вроде, всё мы про него знаем. Мульфильмы – наизусть, книжки какие-то его читали, документальных фильмов о нем, встреч, бесед – полно.

Но Норштейн – это больше, чем Юрий Борисович Норштейн, это такая особая планета, которая упрямо движется по своей орбите, невзирая на вздорные всплески времени и событий. И хотелось посмотреть один раз вживую и вблизи.

Вечер начался на контрасте. Представляющий Норштейна Евгений Альтман (хозяин одноименной галереи-магазинчика) был полон пафоса, голос взлетал и трепетал: «Великий… гениальный… эпохальный… непревзойденный… горжусь тем, что я его современник…»

Слушать это было скучно, а Норштейну, который топтался рядом, и вовсе мучительно. Я еще раз отметила, что у молодых россиян проблема со словом «наследие». На канале «Культура» приятный ведущий многажды вместо «наследие» говорил «наследство». А Альман вообще произнес «наследование»: «Его великое наследование останется с нами вечно…» Даже для надгробной речи это было бы перебором.

Норштейн на всё это что-то буркнул раздраженно. Сам он напрочь лишен пафоса, да и не лектор, не артист, до сих пор не привык к публичным выступлениям. Держится с залом по-домашнему. Путается в листочках, лежащих на столе, ругаясь на собственную бестолковость. Периодически кричит наверх оператору, через головы всего зала: «Макс! Дай мне картинку, где ёжик с филином! Нет, не могу найти, где я записал номер, ты так поищи!»

Collapse )
суть

Обручальное кольцо всевластья

Гладкое, золотое, хорошо отполированное колечко. Которое никак не уничтожить. Которое неизбежно овладевает тем, кто его носит и приводит к гибели носителя. Которое вытягивает из души носителя любовно-сентиментальное «моя прелесть!», и как бы он ни мучился с кольцом, но расстаться с ним не может.

Это ведь об институте брака. И тут одно из двух - либо стоит этот институт сжечь в пламени Огненной горы и заменить его чем-то иным ( что постепенно и происходит в мире), либо изменить традиционную форму обручального кольца.

профиль

Слова и музыка

Когда текст ложится на музыку, главной становится музыка. Она определяет настроение, характер, наше восприятие. Поэтому единичны случаи, когда гениальное стихотворение, положенное на гениальную музыку, не проигрывает в своей многослойности, многогранности, ничего не теряет. В основном, теряет. Потому что музыка – это уже трактовка, это выбор какого-то одного смысла из многих.

И гораздо удачнее ложатся на музыку не самые блестящие стихи. Музыка заполняет те лакуны, которые есть в стихе, поднимает его до своей высоты. В гениальном стихотворении таких лакун нет, поэтому музыка должна выбросить, вымыть, как вода, часть смыслов, чтобы соединиться с текстом и создать что-то новое.

Но у меня слух слишком заточен на слова, убогий текст я различаю сквозь самую прекрасную мелодию, самое сильное исполнение. Это мне часто мешает. Например, кто не любит мюзикл «Юнона и Авось»? Кто не слышал дуэт Резанова и Кончиты, в прекрасном исполнении Караченцова с его партнершами?

Но до чего коряв, беспомощен текст Вознесенского!.. Мне кажется, он просто поленился поискать слова, сунул те, что подходили по звучанию – музыка Рыбникова всё сгладит!

Заслонивши тебя от простуды,
Я подумаю - Боже Всевышний! -
Я тебя никогда не забуду,
Я тебя никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра
Безнадежные карие вишни,
Возвращаться - плохая примета,
Я тебя никогда не увижу.

И качнутся бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда:
Я тебя никогда не забуду,
Я тебя никогда не увижу...

«Заслонивши тебя от простуды» – это что за бредятина? Напоминает романс Пьеро, у них с Окуджавой это получилось лучше.

Hе нужна мне малина,
Не страшна мне ангина,
Не боюсь я вообще ничего!
Лишь бы только Мальвина,
Лишь бы только Мальвина,
Обожала меня одного.

«Не мигают, слезятся от ветра
Безнадежные карие вишни»

Можно с натяжкой решить, что слезящиеся карие вишни – это сладкие карие глазки Кончиты. А то, что вишни еще и безнадежные – просто руками развести. Воткнуто «красивое», печальное слово, и мы всё это скушали, благодаря музыке и страстному исполнению.

«И качнутся бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда» -

идея понятна, но ужасно коряво выражено. У меня не хватает понимания и воображения, чтобы представить фразы, качнувшиеся бессмысленной высью.

Это только один случай я разобрала. А сколько гениальной оперной музыки написано на убогие, кривые либретто? А… Но я, пожалуй, остановлюсь, а то разбежалась слишком.
на выставке

Сирень

Середина 90-х. Заработки художников в России почти сошли на нет, и папу это очень угнетает. Тут моя израильская подруга говорит мне, что ее знакомые хотели бы купить натюрморт с сиренью. Я звоню папе в Питер, он с оказией передает мне в Иерусалим акварель для продажи.

Я на нее смотрю, и у меня сжимается сердце. У папы есть формула: «из десяти работ девять дарить стыдно, а одну – жалко». Это высочайший уровень требовательности к себе. Так вот, этот натюрморт – из тех, которые безумно жалко отдавать. Увидят ли будущие владельцы, какой живой, дышащий букет сирени? Как дивно отражается окно в стекле банки? Как все напоено светом, воздухом, белыми ночами, с их чуть фиолетовым отсветом, вносящим в нежную радость весны капельку печали? Робко заикаюсь об этом папе по телефону, но он и слышать не хочет и командует: продавать!

Звоню подруге, она своим знакомым, и покупатели приходят. Семья: папа, мама, девочка лет одиннадцати. Все замечательно, редкостно красивы. Хорошо, стильно одеты, явно успешны в новой израильской жизни. Ставлю перед ними натюрморт.

Пауза. Наконец, жена говорит растерянно:

- Сирень в банке за 20 копеек?!! Мы ждали, что будет какая-нибудь красивая дорогая ваза! Как мы такое можем повесить в нашем новом салоне?

Collapse )